— Гринго, — сказал офицер.

— Я не гринго. Я француженка, — но теперь она уже прекрасно знала, что он не поймет ни одного слова, кроме «гринго».

Издевательской улыбкой он снова продемонстрировал ей свою неприязнь — или ей так показалось, — вызванную тем, что она не знает испанского. Все женщины, словно говорил он, это низшие существа, если не имеют покровителя, а она ниже их всех, потому что еще и не говорит по-испански.

— Генерал, — повторила она, — генерал, — прекрасно сознавая, что произносит это слово совсем не так, как это делают испанцы, и попыталась воспроизвести, роясь в памяти — совсем никудышной, когда речь заходила об иностранных фамилиях, — как зовут советника генерала, который организовал им встречу. — Сеньор Мартинес.

У нее не было уверенности, что она правильно назвала фамилию — может, он был Родригес, а может, Гонзалес или Фернандес.

Сержант защелкнул патронник автомата и заговорил со скамейки на почти безупречном английском:

— Вы мадмуазель Дюваль?

— Мадам Дюваль, — ответила она.

— Вы, значит, замужем?

— Да.

— Ну, это не имеет значения, — сказал он и поставил автомат на предохранитель.

— Для меня имеет.

— О вас я не думал, — ответил он, встал и заговорил с офицером. Хотя, судя по нашивкам, он был всего лишь сержант, в нем чувствовалась власть, не связанная с военным званием. Его поведение показалось ей несколько бесцеремонным, хотя с той же бесцеремонностью он беседовал и с офицером. Сержант махнул автоматом в сторону двери маленького неказистого пригородного домика. — Можете войти. Генерал примет вас.

— А сеньор Мартинес здесь, чтобы переводить?

— Нет. Генерал хочет, чтобы переводил я. Он хочет встретиться с вами наедине.

— Тогда как же вы будете переводить?

В его улыбке теперь совсем не было бесцеремонности, несмотря на сказанные в ответ слова:

— Здесь мы говорим девушке: «Пойдем со мной и побудем наедине».